th078_21:10///anxiety

Гадкое осознание. Привкус счастья. Хруст желаний. Вернись! Пожалуйста, вернись! Зелёные края наполнены любовью, или это вечный мир так звучит? Вернись, пожалуйста! Я совсем не хочу оставаться один. Взгляды, исходящие ныне процессы, все ошибки. Я хочу оставаться одним вместе с тобой. Теперь я не знаю кто я такой и куда мне идти. Пусть сон закончится, и судорога пропадёт. 

th077_19:40///death

Всё внутри замерло на секунду. На секунду я перестал дышать, слышать, видеть. Но всё задвигалось резко вперёд. Всё стало очень даже слышимым и видимым. Но где я? Почему я стою так далеко от вас и от них? Где находится вечер? Почему я всё ещё здесь, и почему я так далеко? Ветер задыхается, а всё из-за меня. Я — причина всех несоответствий в системе. 

Кровь капает прямо на кожу, я чувствую холодный лёд. Это любовь? Мягкая, но ржавая эйфория пробегает по прямой мысли. Я едва дышу. Мне более не услышать полёт. Любая мысль для меня — обман. Я хочу видеть.

Сегодня я — прозрачный электрон, который пропускает любое излучение. Я желаю только оставаться в объятиях Марины.

На постсоветском пространстве всё меняется только для того, чтобы ещё глубже забраться в прошлое. Любой разговор об этом пространстве рано или поздно обретает оруэллианскую интонацию, превращается в диссидентский шепот на конспиративной квартире. Похоже, наша культура очарована антиутопией. Разящая навязчивым чувством вины, она устремляется к наказанию, во всепрощающий, исповедальный BDSM —  к Венере в мехах. Наш человек считает удовольствие постыдным, всегда незаслуженным. Он никогда не жил в условиях поощряемого индивидуализма, чтобы по-настоящему влюбиться в себя. Он лучше потоскует о свободе, сидя на цепи, чем порвёт её, ведь она, в конце концов, удобна: цепь избавляет от необходимости превозмогать собственную пещерность, и примыкать к семейству тех, кто уже научился стричь ногти. “Нет-нет, ведь нас, в отличие от англо-саксов, мучили десятки лет. Мы не имеем оснований предъявлять к себе высокие требования. Нам ещё рано быть людьми — мы лучше порычим”.

The Same Place at Another Time

Не видно работников. Все на виноградниках, там, за скалами, слышны только обрывки речей, когда люди переговариваются, распрямляясь ненадолго. И дом закрыт и пуст, со своими ригами, набитыми соломой, заброшенным садом, полным тени, кустов и цветов, где прячется детство, одинаково безоглядно смеясь и плача на его тропинках. 

Посреди луга растут три ежевичных куста, подобный арфам, предназначенным для Невидимых и Бестелесных, чьи голоса неуловимы. Они стоят здесь, как высокая и непрочная преграда, подобно всему, что вырастает на пути, меняя ход событий: барьер, сеть, плотина.

Они просеивают сквозь себя ветер или свет дня, по крайней мере заметно, как у подножия их скапливается тень; и когда-нибудь я смогу уловить исходящую от них музыку. Вот так и я хотел бы жить, пропуская сквозь себя время (пока хватит сил и мужества), врастая корнями в разноцветную землю.

Белый дождь

Урожаи и посевы Гротендика, по моим расчётам, должны поставить меня на место. Потому как я уже пятый день ничего не делаю. Хотя нет, пару раз я всё-таки открывал загаженные сборники за 2012 и 2013 годы. Эти задачи не вызывают у меня никакого интереса. Всё одни и те же задачи, уравнения. Только Сашка поможет мне сейчас. Весь его брошенный, безумный, но учтивый образ оседает на коже. Я весь заплаканный сижу и вчитываюсь в каждое слово, написанное этим милым математиком. 

Кайф. Читается исключительно из-за отсутствия какой-либо дисциплины, я уже на пороге к тому, чтоб очнуться на улице. Хотя мне, в общем-то, милы ночные улицы, но только не те монстры, которые не них обитают. Их я боюсь больше всего на свете. 

John Bilezikjian — чувак, который своими мотивами заставляет меня танцевать. Ой. Я не помню, чтоб я испытывал подобное желание пританцовывать. 

http://www.mccme.ru/free-books/grothendieck/RS.html

СИЛЫ ДУХА

вспоминаю сен-блез (греческое поселение к северу от городка маргтиг), где я ещё лучше почувствовал, как подобные места говорят со мною. чтение археологических справочников и разглядывание картинок имеет смысл лишь в той (очень слабой) мере, что может напомнить о двух прогулках прошлого и позапрошлого лета. раскопки интересовали меня очень поверхностно; и, когда я оказался среди этих руин, главной приметой которых были длинные стены древних укреплений «сицилийского» типа (похожие на греческие цитадели сицилии), то мне и в голову не пришло, что здесь, на этом холме, примерно двадцать пять веков назад бурлила жизнь, шумели рынки, совершались жертвоприношения, звучали речи, крики, смех, — всё это меня не касалось. и у меня не возникало желания узнать побольше об истории этого места, которое поочередно называлось то мастрамель, то угиум, то кастельвер. важно было другое.

прежде всего, удалившись от мартига, а затем и от главной дороги истры, мы очутились (как часто бывает на юге) среди девственных пейзажей, которые выглядят так, словно бы их совсем не коснулось время, и тем самым дают ощущение счастья, воздействуют на нас, в той или иной мере обостряя способность к восприятию мира. сен-блез — это возвышенное плато между двумя прудами, наполненными морской водой. первый, открывающийся взгляду, меньший по размеру, назывался ситис. недалеко от берега виднелись над водой два полуразрушенных дома, их призрачное присутствие привлекало внимание, настраивало на мечтательный лад; на противоположном берегу, осененные линией тополей, простирались зеленые луга, слишком яркие и свежие для этого края, а на лугах виднелись лошади, телеги, сенокосилки, и каждая деталь сцены была так отчетлива, словно перед нашими глазами явилась миниатюра из часослова, изображающая сенокос. эти маленькие сюрпризы подспудно усиливали прелесть пейзажа. берега ситиса были к тому же полны птиц: чайки, цапли, — многие из них сидели прямо на тростника или торчащих из воды кустах. и вдруг — когда мы поднялись выше и увидели второй пруд (лавальдюк), более обширный, он радужно переливался, словно жемчужница, в свете вечерних облаков между своими тинистыми берегами, увеличенными засухой, — вдруг с одного берега поднялась белая цапля и полетела на другой, навстречу закату. быть может, она и была черодейкой, которая, скользнув совершила ещё нечто большее, невозможно сказать, что именно, — безупречной линией своего парения абсолютной, без единого пятна, белизной оперенья… затем, спустившись к греческому городу, чье совершенство, несомненное в самой своей геометрической простоте, повторялось в окружающих скалах, мы двинулись вдоль небольшого канала с непрозрачно-зеленой водой. над нами — высокие сосны, огромные скалы, увитые плющом. кроме мерного, дальнего шума прибоя слышны только всплески вспугнутых нашими шагами лягушек, такие поспешные, что сами лягушки остаются невидимы, да редкие крики птиц. когда мы поднялись на вершину плато, в пиниях гулял ветер, прилетевший, как нам представилось, с края света; между стволами виднелась долина, сжатые полосы пшеницы и рядом вспаханное поле, голая земля — цвета земли. и вдруг всё это вместе потрясло мне душу — всё, странным образом. мир, его предметы, явления. тело мира, целостность мира. и тут замечаешь, что пласты, основания скал изрыты узкими ячейками, сотами, а на самом деле это склепы, расположенные по отдельности или группами; с течением времени они съезжали на сторону, оползали вместе со скалой; идёшь в зарослях чертополоха, словно покрытого старинной позолотой, в стрекоте цикад, в слепящих бликах прудов, среди углублений, усыпанных сосновыми иглами, некоторые совсем крошечные, детские могилы, другие побольше — с каменными изголовьями, где должен был покоиться череп… в порывах тёплого, издалека прилетевшего и неутихающего ветра…

именно здесь понимаешь отличие поэзии от истории, от определённого типа истории, и от любой науки. для меня полет цапли значил ничуть не меньше, чем шум ветра и чеканные очертания крепости или эти древние, грубо вытесанные в скале могилы. только их соединение могло породить полные жизни слова, а вовсе не «реконструкция прошлого», ни даже углублённые медитации. в сен-блезе я не размышлял о судьбах империй, как мог это делать гиперион (герой гильдерлина; но сам поэт впоследствии этого избегал). я всего лишь собрал воедино эти знаки, и только при условии, что мне удалось правильно выбрать их и воплотить в слова, другие люди тоже смогут их услышать, понять. 

это о дружбе

охуеть. охуеть. охуеть. охуеть. охуеть.

перед ужином делал задачи из сборника за 2013 год, затем случайно вспомнил: мне же дали олимпиадную работу. ну я резко подорвался, стал рассматривать задачи. удивительно, задания, по сути, были очень конченые, но я решил эту работу за 40 минут. потом я хорошо покушал ещё.

сегодня мне сказали, что я очень похабный мудачёк. я расстроился сильно, но мальчик я уже взрослый, и стараюсь не слушать монстров из киевской школы. ну. потому что пошли-ка они нахуй

вчера весь день провёл за шахматами. было очень увлекательно. из десяти игр я выиграл только одну.

купил крутые карандаши и начал рисовать пизду, вот:

 

это о дружбе